А на борту Кибл и Теллер принимали швартовы, щурясь на солнце и дружески болтая. Линни и мать, подняв много шума из ничего, кольцами укладывали канат на палубе. Хотел бы я знать, какого черта я здесь болтаюсь, чужой абсолютно всем? Не новое чувство, но часто повторяющееся. Две стороны моей жизни расходились все дальше. Обычное существование в обществе потеряло всякий смысл, и под ним, там, где должен быть прочный фундамент, открылась пустота одиночества. Одиночество становилось все мучительнее и мучительнее. И настоящее было скверным, а будущее — бездной. Только работа собирала мою расколотую личность во что-то, напоминавшее целое, хотя я знал, что именно работа и дала начало одиночеству. Работа и Кэролайн. Если быть точным, муж Кэролайн.

— Не подержите канат? — спросил Питер. Я взял мокрый извивавшийся конец. — Хи, — добавил мальчик, первый раз по-настоящему обратив на меня внимание, — вы кто?

— Чей-то гость, — ответил я. В этих словах была правда, хотя, может, и мало смысла. Его мать удивленно вытаращила на меня глаза и сообщила сыну, как меня зовут.

Кибл запустил мотор, Теллер стоял на носу катера и все еще держал канат, а Питер оставался на берегу и, казалось, уже не успевал прыгнуть на борт. Фотоаппарат на кожаном ремешке раскачивался у него на груди.

— Бабушка подарила на день рождения, — с гордостью сообщил он Линни. — Супер, правда?

— Ты уронишь его в реку, если будешь так неосторожен.

— Это у меня вторая пленка. На первую я снимал ребят в школе. Как по-твоему, утки получатся нормально?

— Ну, если ты не забыл открыть затвор, что-нибудь получится.

— У меня там книжка. — Мальчик кивнул на каюту. В шпильке сестры он чутко уловил нежность и совсем не обиделся. — В ней объясняется, как поймать фокус и какая нужна экспозиция. Надо проверить, что там пишут про солнечные дни. Когда я снимал в школе, всю неделю было пасмурно.